К оглавлению

«Вот тебе денежка на штанишки нижайшие»: интимная переписка как грань литературного таланта

Личная корреспонденция писателей — предмет, едва ли не более интересный для исследования, чем прославившие их романы, рассказы, публицистика. Не ориентируясь на потребности читателей и издателей, в письмах автор волен не сдерживать себя ни в идейно-тематическом аспекте, ни в изобразительно-выразительных средствах. В свою очередь, интимные послания того или иного литератора возлюбленным/женам/друзьям — кладезь уникальных сведений не только о его личности, но и об особенностях поэтики его творчества. T&P выбрали 7 писателей, чьи запечатанные в конверт эротические фантазии могут сойти за маленькие литературные шедевры.

Джеймс Джойс — Норе Барнакл

«И когда я входил в тебя, помню, язык твой
 всякий раз прорывался сквозь губы, и чем 
я грубее и глубже входил, тем сильнее и громче
 ты их исторгала навстречу мне — дивные звуки,
оттуда, из недр твоих, на утробном наречье,
 в тебе все трещало, вещало и жалобно пело, 
я носом вбирал этот рай, этот выспренний смрад,
 тобой наливаясь, как хвощ, как растение праной»

Встреча Джеймса Джойса с Норой Барнакл, состоявшаяся 16 июня 1904 года, стала воистину судьбоносной для истории мировой литературы: любовь к Норе сподвигла Джойса на создание библии модернизма — романа «Улисс», действие которого происходит как раз в день первого свидания писателя и его вечной жены, вечной музы. Она, горничная отеля Finn «s Hotel, противопоставила строптивому гению Джойса трезвый, по-хорошему приземленный ум. Их брак отнюдь не был безоблачным — бедность, скандалы, болезнь дочери, — но влечение писателя к супруге не ослабевало под влиянием внешних обстоятельств, и это сполна отразилось в переписке 1909 года. Джойс тогда находился в Дублине, Нора — в Триесте, и тоску друг по другу они пытались утолить с помощью чрезвычайно эмоциальных посланий, сегодня огульно называемых «скандальными» и «порнографическими».

На деле же «скандальность» и «порнография» исчезают из писем Джойса Норе ровно в тот момент, когда читатель начинает воспринимать их в первую очередь как художественный текст — и не только потому, что они написаны рукой литературного идола. По сути, Джойс-корреспондент оперирует теми же приемами, что и Джойс-писатель: в его письмах есть и поток сознания, и подчеркнутое внимание к условному человеческому «низу» (имеется в виду как мочеполовая, так и пищеварительная системы), и частые повторы, и растительные метафоры и т.д. Но и это не главное. Джойс предельно — да что там, запредельно — непристоен — и, вместе с тем, совершенно невинен, как творец, до максимума расширивший границы языка; как муж, в близости с женой достигший абсолюта; как человек, счастливый возможностью открыться (читай: излиться); как упоминаемый им «ангел с грязцой».

Василий Розанов — Людмиле Вилькиной

«Да сохранится свежей и милой твоя п***а, которую я столько мысленно ласкал (по крайней мере не давай ее ласкать другому). А что, хочешь, ровно в 12 ч. ночи на Нов (ый) год я вспомню ее, черненькую, влажную и душистую. Шлю на память мои волосы»

В книге размышлений и заметок «Уединенное» Василий Розанов пишет, что genitalia (то есть, буквально, половые органы) в людях важнее мозга, а связь пола с Богом гораздо крепче связи ума с Ним же. В розановской философии ключевое место отводится именно проблемам гендера, а эротические переживания становятся одним из определяющих факторов становления личности.

Компрометирующие письма Розанова к Людмиле Вилькиной, переводчице и поэтессе, жене Николая Минского, не следует считать прямым домогательством. В основе откровенности Розанова лежит, с одной стороны, характерная для философов склонность теоретизировать жизненные процессы, с другой — фетишизация женских гениталий как источника божественной милости. Так, в посланиях к другой властительнице дум первой половины XX века — Зинаиде Гиппиус — он рассуждает о форме половых губ ее сестер — и тут же заявляет, что ни к одной из них (сестер — не губ) его не влечет. Репутация Розанова-порнографа изрядно преувеличена: и в письмах, и в эссе он акцентирует внимание на вагинах и пенисах не с целью возбудить читателя (чаще — читательницу), а для того, чтобы таким причудливым способом доказать, что философское отнюдь не противоположно телесному.

Франц Кафка — Милене Есенской

«…поскольку я тебя люблю, я люблю весь мир, а весь мир — это и твое левое плечо — нет, сначала было правое, — и потому целую его, когда мне заблагорассудится (а ты, будь добра, чуть приспусти на нем блузку), — но и левое плечо тоже, и твое лицо над моим в лесу, и твое лицо под моим в лесу, и забвение на твоей полуобнаженной груди»

Журналистка Милена Есенская стала первой, кто решился перевести прозу Кафки с немецкого на чешский язык. Жена литературного критика Эрнста Полака, она покорила Кафку своей сдержанностью, проницательностью, а также тем, что высоко ценила его писательский дар. Есенская, в свою очередь, нашла в Кафке источник обожания, которого ей так не хватало в семье: муж ей безбожно изменял.

По сути, любовников ждали всего лишь две романтические встречи: в июне-июле 1920-го года они провели вместе четыре дня в Вене, а в августе пересеклись в Гмюнде, на австрийско-чешской границе. Однако в основном их роман развивался на бумаге. По письмам Кафки к Милене можно с легкостью проследить за тем, как трансформируется его отношение к ней: от уважительного и отстраненного — до требовательного и почти истеричного. Интимная сторона романа с Есенской явно интересовала писателя меньше, чем возникшая между ними духовная и душевная гармония, но редкие условно-эротические пассажи в письмах все же есть — поэтичные, метафоричные. Впрочем, даже пересказывая возлюбленной сон, в котором они «перетекали» друг в друга, а Милена так пылала, что Кафке пришлось сбивать огонь, хлопая по ее телу пиджаком, писатель остается верен своей паранойе и вскользь отмечает, что он, дескать, давно подозревал: враки это все, так пламя никогда не потушишь. Лучше, мол, сразу вызвать пожарных.

Федор Достоевский — Анне Достоевской (в девичестве Сниткиной)

«Целую тебя поминутно в мечтах моих всю, поминутно взасос. Особенно люблю то, про что сказано: «и предметом сим прелестным — восхищен и упоен он». Этот предмет целую поминутно во всех видах и намерен целовать всю жизнь»

Анна Григорьевна Сниткина — вторая жена Достоевского — была моложе писателя больше, чем вдвое: когда они пошли под венец, ему уже перевалило за сорок пять, а ей лишь недавно исполнился двадцать один. Молодая, неопытная девушка с готовностью взвалила на себя заботу о погрязшем в долгах, страдающем нервными припадками, маниакально ревнивом гении и приложила все усилия к тому, чтобы вернуть его к нормальной жизни. Результатом этого союза стали четверо детей и вершина творчества Достоевского — роман «Братья Карамазовы».

Писатель был глубоко признателен супруге за ее труды, однако их брак строился не на благодарности, а на неистовой страсти Достоевского к своей любимой Аньке. Этой страсти он, в силу возраста, стыдился, но и совладать с ней не мог. Письма 58-летнего Достоевского с немецкого курорта Бад-Эмс, где он лечился от эмфиземы легких, полны вожделения — них часто встречаются слова «безумие», «воспаление», «припадок» — и в то же время неожиданно сдержанны, даже косноязычны. Писатель предпочитает намекать жене о том, что ждет ее при встрече после долгой разлуки, а не прямо называть вещи своими именами. Интересно, что супруге в их интимных отношениях Достоевский явно отводит доминирующую роль, обращаясь к ней «владычица» и «царица», а сам часто признается в рабской готовности целовать ей ноги.

Увы, когда дело дошло до публикации этих писем, Анна Григорьевна, не желая компрометировать себя и покойного мужа, замарала самые скабрезные выражения, и сегодня исследователям корреспонденции Достоевского приходится довольствоваться лишь самыми невинными фрагментами.

Эрнест Хемингуэй — Марлен Дитрих

«Если бы ты поднялась на сцену, голая и в стельку пьяная, я подошел бы сзади — или вошел бы в тебя сзади, одетый в вечерний туалет. И начал бы срывать с себя вечерний туалет, чтобы прикрыть твою наготу, попутно обнажая свое чрезвычайно развитое — как у Берта Ланкастера — тело. А попутно извинялся бы перед собравшимися: мол, простите, мы не знали, что мадам так накачается».

Хотя Марлен Дитрих и Эрнеста Хемингуэя связывала многолетняя нежная привязанность, любовниками они так и не стали — невзирая на то, что «знойная женщина со стальным позвоночником» вообще питала слабость к писателям. Нобелевский лауреат однажды заявил, что их отношения напоминают «несинхронизированную страсть»: когда у него вдруг просыпаются к актрисе романтические чувства, оказывается, что она уже несвободна, — и наоборот.

Дитрих и Хемингуэй познакомились на борту океанского лайнера в 1934 году и с тех пор вели оживленную переписку, полную игривых словечек и фривольных шуточек. Например, писатель обращался к голливудской диве не иначе как «дражайшая немчура», а та называла его «папой» и признавалась, что хранит его портрет у себя в спальне. Несмотря на обилие скабрезностей, вряд ли можно говорить о том, что Хемингуэй и Дитрих с помощью длительного эпистолярного романа сублимировали накопившееся в них влечение друг к другу. Скорее, оба они оказались заложниками своих образов: Дитрих была безусловным секс-символом от мира кино, Хемингуэй — от мира литературы. Даже учитывая возникшую между ними искреннюю симпатию, переписка была еще одним способом удовлетворить потребности прожорливого артистического эго.

Антон Чехов — Алексею Суворину

«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской б****ю. <…> Кончая, японка тащит из рукава зубами листок хлопчатной бумаги, ловит вас за «мальчика» (помните Марию Крестовскую?) и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот»

Если в интимной переписке с женщиной все–таки стоит соблюдать осторожность (даже будучи известной сквернословкой, она вполне способна обидеться на невинную двусмысленность), то с друзьями можно не стесняться в выражениях. Во всяком случае, Чехов — не стеснялся. Во время длительного путешествия на остров Сахалин, писатель наслаждался не только природными видами, но и местными красавицами — о чем скрупулезно докладывал своему наставнику, журналисту и издателю Алексею Суворину.

С дотошностью этнографа Чехов записывал особенности сексуального поведения экзотических девиц, однако для обозначения самого процесса соития почему-то использовал неуклюжие, школярские выражения вроде «тараканиться», «тарарахаться», «употреблять». Возможно, таким образом проявлялся сексизм писателя: «грешил» он часто и с удовольствием, во внимании «антоновок» (так обычно называют многочисленных поклонниц Чехова) едва не захлебывался, но, в целом, относился к женщинам снисходительно, насмешливо и не воспринимал половой акт как таинство. Примечательно, кстати, что в приведенной выше цитате Чехов, по всей видимости, совершает ту же синтаксическую ошибку, что и некий И. Ярмонкин в зарисовке «Жалобная книга» — автор канонической фразы «подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа».

Чарльз Буковски — Линде Кинг

«… моя чертова богиня, мой вечный источник возбуждения, моя сука, моя моя моя пульсирующая, обрамленная волосками райская п****а, я люблю тебя… и твой холодильник; когда мы сцепились рядом с ним, на нас смотрел вылепленный тобой бюстик — с этой его маленькой, лиричной, циничной ухмылочкой, и он тоже сгорал от страсти… Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя. ТЕБЯ ТЕБЯ ТЕБЯ ТЕБЯ ТЕБЯ ТЕБЯ!»

Чарльз Буковски познакомился с американской поэтессой и скульптором Линдой Кинг в 1970-м году; их роман продлился всего около трех лет, но был настолько бурным, что наложил большой отпечаток как на жизнь писателя, так и на его творчество. В частности, именно Кинг выведена в образе Лидии Вэнс в романе «Женщины». Он изобилует реальными деталями, поэтому не узнать себя Линда не могла: так, обыгранная в книге неподкованность автобиографического героя Буковски в оральном сексе в жизни обнаружилась как раз благодаря Кинг.

Женщина в долгу не осталась и уже в двухтысячных продала на аукционе адресованные ей письма Буковски почти за 70 тысяч долларов. В них писатель вполне ожидаемо придерживается намеченной в его художественной прозе и поэзии стилистической парадигмы, оставаясь на позициях предельной, шокирующей прямолинейности в обозначении физиологических процессов и используя сниженную лексику для изображения возвышенных чувств. Поэт Борис Рыжий, перефразируя Рильке, писал: «безобразное — это прекрасное, что не может вместиться в душе». У Буковски — может, и важно учитывать, что все оскорбления, которые писатель наносит Линде Кинг — суть даже не сексуальная игра, а выражение характерной для писателя мужицкой нежности. Кроме того, послания Буковски — прекрасный пример так называемого «грязного реализма», методология которого легко сводится к формуле: «меньше слов — больше дела».

Автор: